А все началось осенью, когда деревья облачились в золото, но листопад еще не оголил их ветки. Я наслаждался этим временем в поместье своего отца, мне довелось получить отпуск, после девяти лет работы без выходных. Особняк моего отца не был гостеприимным местом, но домовые эльфы выполняли свою работу исправно, так что вернувшись туда, я не почувствовал отсутствия в доме хозяев. Но на третий день завтрак, обед и ужин в огромном зале за столом на пятьдесят две персоны стал невыносимым, а понимание того, что единственная занятая спальня из двадцати трех - твоя, внушала страх к темноте и полной тишине. Зато днем можно было часами наблюдать за нашим лесом, который был одет в золотую листву, смотреть как ветер поднимает в воздух листья, которые утром старательно собирали домовые эльфы в большой сугроб. Но вскоре все это навеяло на меня тоску, и я был рад, что министерству понадобилась моя помощь, иначе я б  иначе я бы заплесневел от слишком уж спокойной жизни.

Совиной почтой до меня дошло письмо, в котором ничего не писалось о задании. Да и заданием это было назвать сложно. Меня просто вызвали с просьбой о помощи, и я тут же ринулся в путь. Здание министерства показалось мне тогда намного более приветливым, чем обычно. Куда я потом пошел - информация абсолютно секретная, но в том помещении, в которое меня привели два охранника меня ждал какой-то молодой парень, лет девятнадцати. Он улыбнулся с поджатыми губами в мою сторону, словно был премного благодарен за что-то. Было за что, собственно.  Это был мой новый напарник.

Тогда я уже второй год работал один, так что мне было нелегко привыкнуть к спутнику. Он был не обучен, неопытен в бою, неуклюж, зато выживать умел в любых ситуациях и имел большое сердце. Любовался каждым ростком, жил каждым днем, ценил любую жизнь. Как и  я, он был сиротой, многие, кто приходят в мракоборцы не имеют семьи. Остановить некому.

Незнание напарника всегда приводит к большим проблемам на задании. Но и отправлять меня лишний раз светиться на какую-нибудь посредственную миссию меня тогда тоже не хотели. Я так самодовольно считал.

Вот так и получилось, что эта вечно тараторящая и восхищенная заноза отправилась со мной обратно в поместье. Раньше ко мне тоже привязывали новичков, но исход был зачастую быстрым и трагичным. Я ненавидел новичков за то, что конкретно я был тем самым неудачником, которому всегда попадалась молодежь по типу: такие живут недолго. Вот и он был слишком смелым, слишком отважным, слишком добрым, слишком неуклюжим и к тому же фортуной от него совсем не веяло. Так что мне было даже сложно смотреть ему в глаза, зная его исход при первом чрезвычайном случае.

Когда портал перенес нас в Годрикову впадину, этот парнишка засветился чуть ли не всеми цветами радуги, на что я лишь вежливо улыбнулся, как бы делая вид, что принимаю участие в нашем недознакомстве. Его звали Деррек, надеюсь по моему рассказу он вам не показался хлюпиком, потому что это было совершенно не так. Ростом он был меня сантиметров на десять выше и в плечах на столько же шире, так что он был ходячей грудой мышц. И в силу своей массивности - аккуратности и внимательности ему явно не хватало. Поместье моего отца находилось в трех милях от крайнего дома Годриковой впадины.  Теперь представьте весь этот компот в одном Дерреке да в тихом поместье. Плакали фамильные многовековые вазы из красного фарфора.

Как же возмущались домовые эльфы. Сейчас вспоминая это, я даже нахожу это забавным. А еще я хорошо помню его разочарованный взгляд непонимания. Деррек видел, что я не собираюсь особо с ним сближаться, дружить, правда, он все время искал в себе причину. На тренировках он старался выложиться на все сто, и мне до сих пор сложно было себе представить, как после изнурительной дуэли, когда ты пытаешься доказать, что ты не ничтожество и даже делаешь явные успехи, на тебя смотрят все также равнодушно. Но я всячески пытался не привязываться к людям. Ведь оторвать их потом от себя становится задачей совершенно непосильной. Но я в те дни осени так и не заметил, когда все-таки позволил с собой дружить.

Только сейчас я ярко вижу этот момент. На заднем дворике во время листопада бегала девочка. Я видел ее несколько раз и слышал о ней от жителей Годриковой впадины. Нина жила с родителями рядом с Годриковым кладбищем. Унылое место для ребенка, не правда ли? Но ее родители так не считали, переехали туда через год после рождения ребенка. Причиной тому была особенность девочки, она была сквибом. Позор для некоторых родителей, трагедия величиною со взрыв атомной бомбы.

Она была умной девочкой, умнее многих своих ровесниц. Ее всегда ограничивали жесткими рамками родители, но никто, из тех кого я встречал в этой жизни, не был так свободен внутри. Ей не нужно было разрешение, она просто делала то, что ей приходило в голову, просто наслаждалась жизнью, а когда заходила в наш сад, то обволакивала своей свободой весь окружающий мир.  Ей было тогда лет семь. У нее были прямые волосы песочного цвета, всегда немного растрепанные из-за бега и высокой травы. Она носила желтый сарафан и ободок с красным бантиком в белый горошек.

После очередной дуэли и разбора полетов я пошел к себе в спальню на второй этаж по лестнице, где и был огромный сплошной витраж высотой со все здание. Витраж с видом на задний двор, где я и заметил только красный бантик, так как бегущая девочка сливалась с землей, что была усыпана желтыми листьями.

Я не особо придал ей тогда значение. Бегает, и пусть бегает, скоро уйдет. Но через полчаса, когда я возвращался, она оставалась все там же. Только вот Деррек тоже принимал участие в игре. Из чистого любопытства я вышел к ним, а за одно собирался позвать Деррека на обед.

Всегда удивлялся детской посредственности и навязчивости. Я не помню в деталях как, но мне так и не удалось отправиться на обед. Хотя, сказать, что я не помню то время совсем, будет ложью. Знаю, что мое безрадостное детство, словно захотело отыграться в тот день, причем моя взрослая сущность сопротивлялась этому порыву только в самом начале и как-то больно дохло. А вот что было потом, я и правда помню туманно. Помню, как мое сознание после долгого помутнения вернулось в нормальное состояние вечером. Я валялся в сугробе из листьев и смотрел на оранжевое небо. Деррек и та маленькая девочка скакали вокруг меня и пели какую-то новогоднюю песенку, забрасывая меня листьями.

Я привстал, чувствуя, что делаю какую-то глупость, что совершаю грубую ошибку. Девочка остановилась и замолчала, а Деррек продолжал развлечение. Когда он остановился и широко мне улыбнулся, намного свободнее чем обычно, видимо он был уверен, что я отвечу взаимностью, я только встал, стряхнул с себя листья, а потом проворчал что-то вроде: "уже поздно". Сунув руки в карманы, я поплелся домой.

Дети хрупкие существа. Они всегда считают себя виноватыми, особенно, когда взрослые недовольны. Деррек, не менее чем та маленькая девочка, чувствовал себя виноватым во всем. Что я отношусь к нему равнодушно, что каждый день хмур и скуп на эмоции, что ежедневно чем-то недоволен и редко что-либо одобряю. Однако, женщины всегда гораздо проницательнее мужчин, даже маленькие девочки, видят больше, чем такие взрослые как я.

- Дяденька! - сказала мне она и так странно нахмурилась, что в у меня груди что-то больно защемило. Такой взгляд я помню только в самом раннем детстве, когда играя во дворе подрался с соседским мальчиком. Я всегда был несколько хладнокровен и жесток в играх, не знаю почему, как говорили многие: "по его виду не сказать". Но я был таким. Однажды мы с моим соседом так подрались, что вернулся он домой с рассеченной бровью и порванным ухом. Вот тогда-то у порога меня и встретила мать, именно с таким выражением лица. - Что с вами?

Видимо в тот момент я пропал на несколько минут, вокруг уже царила тьма. Не знаю, что такого было в той девочке, не знал. Думаю, такие люди просто появляются на свет, чтобы однажды придти к тебе и одернуть твою руку от огня. Она словно была воплощением Божьим, хотя тогда я не верил в Бога, да и сейчас верю с трудом. Но, тогда Бог точно в ней был, ибо я в нем нуждался.

Деррек тоже был хмур, но он скорее был несколько обеспокоен.

- Мастер Хатаке, да что с вами? Я впервые вижу человека, который был бы в такой депрессии как вы... Я, правда, очень обеспокоен, но вы со мной не делитесь, прошу, скажите что-нибудь, может быть вам полегчает, - эти слова были для меня словно ведром холодной воды. Нет, ну вы просто представьте, после того, что я там про себя предполагал, услышать такое.

- Не дави не него! - прикрикнула на Деррека Нина. - Он просто очень устал, и ему давно не хватает друга.

Жизнь мракоборца крайне сложна, если это вообще можно назвать жизнью. У нас нет друзей, у нас есть только товарищи, а это уже совсем другое. Если ты мракоборец, ты не имеешь права иметь друзей, нет, конечно, это неписанные правила, но друг - это огромная привязанность, а привязанности мешают мыслить здраво во многих ситуациях. Привязанность заставляет человека думать в первую очередь о сохранности своей жизни - это первая помеха в профессии мракоборца. Привязанности заставляют нас цепляться за свои жизни. А когда жизнь имеет ценность, ее страшно потерять, а соответственно воин становится осторожнее. Для мракоборца единственный друг - это министерство, и хранить мракоборец себя должен только ради служения министерству. Если мракоборец умер ради исполнения миссии - это был прекрасный мракоборец, а если он погиб во время выполнения миссии, и миссия была обречена на провал - значит мракоборец не был верен министерству, а это позор для мракоборца.

Вы думали о том, что такое друг? А как им становятся? Лично я никогда не верил во фразу: "давай будем друзьями". Она глупа по определению. Друг - это сильнейшая привязанность, а привязанность не может появиться на ровном месте. Для нее как минимум нужно время, внимание, привычка, общие воспоминания, проблемы, доверие, так можно продолжать до бесконечности. У мракоборцев не может быть друзей хотя бы потому, что у них нет времени для того, чтобы их заводить. На работе друзьям места нет. Если министерство видит, что отношения команды переросли в более чем просто "коллеги", значит это плохая команда. Миссия министерства всегда важнее, чем жизнь воина. Всегда, даже если в правилах не пишется об этом. Понимание неписанных законов приходит с годами, годами лишенными жизни. А теперь забудьте обо всем том, что я вам сказал.

- Давай будем друзьями! - Нина протянула мне свою маленькую светлую ручку, и улыбнулась. Ее глаза светились ярче, чем созвездия в млечном пути. И я словно бы не смел отказаться, но и ответить не мог. Я, дурак, тогда даже не сравнялся с ней ростом, а также смотрел на нее свысока. Даже не представляю каким огромным кажется детям мир, и как сложно смотреть снуза на человека, который тебя намного глупей.

- Идемте ужинать, холодает, - сказал я, сложив руки в карманы и посмотрев на небо.

Нина не торопилась уходить домой, да и дома ее никто не ждал. Зная ее родителей, они только и ждут, когда их дитя случайно исчезнет и забудется как ночной кошмар. Когда я уходил к себе в спальню, я заглянул в гостиную, где она завороженно смотрела как в камине танцевали языки пламени, сидя на диване. Странные воспоминания нахлынули в мою голову и я поторопился уйти.

Утро наступило слишком рано и быстро. Обычно я плохо сплю, мне всегда беспокоят сны, и в итоге я толком не сплю, а просто лежу по влажной постели. Ночью меня часто пробирает холодный пот, причину которого мне сложно определить, хотя скорее мне просто не хочется вспоминать его причину. Но в тот день я спал хорошо и проснулся рано. Давно не помню такого счастья, как глубокий сон - сон эгоиста. Мракоборец не имеет права спать так. Чуткий сон - признак профессионализма, а еще путь к сумасшествию. В то утро именно последнее меня беспокоило больше всего.

Я уже чувствовал, как теряю контроль над реальностью, пока пребываю на своих слишком уж затянувшихся каникулах.  Я часто слышал, как мракоборцы, уходя на пенсию или в длительный отпуск, долго там не задерживались. Многие старались вернуться, некоторые сходили с ума, а самым страшным последствием всего этого было, как правило,… самоубийство. Я всегда подсознательно готовил себя именно к такому концу. А потому считал это чем-то нормальным. Не поймите меня неправильно, будь я из нормальной полноценной семьи, я бы вряд ли так считал. Но мою мать убили, когда я еще в школу не пошел, а отец забрал меня к себе в поместье, где покончил с жизнью самоубийством, когда мне было четырнадцать. Хорошо помню тот день. Я вернулся со школы, это был первый день летних каникул. В поместье мне всегда было как-то уныло, в округе не было детей, с которыми я бы общался, да и гости у отца - непозволительная роскошь. Он ведь тоже был мракоборцем. А я был его абсолютной копией, только тогда, смотря на Нину, я почувствовал ту боль, словно его глазами…
Я всегда винил своего отца за его опрометчивый поступок. Я помню ночь, когда это случилось. Я сидел у камина, меня всегда успокаивало его тепло, словно бы мать сидела рядом, наверное, годы проведенные радом с ней были для меня самыми счастливыми. А потом я почувствовал его взгляд на себе, взгляд отца. Он всегда был очень тихим: ходил тихо, дышал тихо, ел тоже тихо. Но его присутствие, его тяжелую ауру невозможно не заметить ребенку, а еще сложнее забыть. И тогда, смотря, как Нина скучающе гладела на языки пламени, словно тоскуя по теплу матери, которого у нее никогда не было, по любви отца, которого ей никогда не познать, я словно бы чувствовал себя на месте Сакумо, моего отца. Я чувствовал, как было ему одиноко после потери своей жены, я почти было представил его чувство вины по отношению ко мне, бесконечные извинения, которые он так и не смог сказать, жизнь, которая еще до его смерти стала адом из-за ее пустоты. И меня поглотило такое теплое всепрощение, что на душе ненадолго стало легче. А ему, наверное, лучше, там, где-то в загробном мире. И возможно, тот спокойный сон был словно неким кротким и тихим «спасибо».

Я снова застыл где-то на лестнице, когда меня уже в сотый раз позвал мой домовой: «Господин  Хатаке,  что изволите вам подать на завтрак? Яичницу с беконом, апельсиновым соком и двумя тостами поджаренными с одной стороны? Или может быть круассан с кружечкой индийского кофе? А может, ваше превосходительство пожелает изысканный омлет, чай с лимоном и бутерброд с малиновым джемом на десерт? Господин Деррек попросил кукурузные хлопья с молоком и просто черный чай с сахаром и с молоком, так что сейчас мы кипятим молоко, может, вы тоже хотите?»

- Нет, я буду кофе, просто кофе, без ничего, - главный домовой был всегда серьезен, у нас их всего было несколько, некоторых я никогда не видел, лишь иногда слышал о них из разговора дворецкого-домового и его помощников. Они тоже были крайне серьезны, наверное чувствовали себя очень важными персонами, по крайней мере в нашем доме у них был свой собственный этаж  и одевались они у нас как и любая прислуга в поместье: просто, строго и элегантно.

- А что прикажете подать маленькой мисс? – внезапно вспомнив, спросил он. Я уже было надеялся, что все вчерашнее было лишь странным, очередным сном.

- Что пожелает, то и принеси, -  пожал я плечами в ответ. Домовой как-то недовольно закатил глаза, но неповиноваться не смел, а потому, что-то бормоча и фыркая, ушел восвояси.

Собственно, негодование домового мне стало ясно уже во время самого завтрака, блюда заполонили весь стол на пятьдесят с лишним персон, словно к нам придет завтракать все министерство. Однако сказать я ничего не смел, ибо давно на душе мне не было так весело, а в доме не казалось так шумно. Даже само чувство, что к нам вот-вот наведается толпа, грела душу. Хотя кроме нас троих никого за столом не было, одного только присутствия Нины и Деррека было достаточно, чтобы наполнить зал шумом.

Не знаю, когда в меня полетела первая яичница, но тогда Деррек был уже полностью обмазан кетчупом и обклеен хлопьями, которые он так и не успел облить кипяченным молоком, которое полетело в стену, а Нина носила на своей голове целый парик из спагетти. Кажется, я снова потерялся во времени.

В следующий миг я уже стоял на лестнице и слушал, как из гостиной доносится веселый разговор между Ниной и Дерреком. Они рассказывали о том, как в кого метали тефтели, особенно как ловко это получалось у меня с моим невозмутимым лицом. А потом они долго смеялись, видимо, представив себе эту сцену.

Нет, не правда, я прекрасно помню, как начинал поддаваться, как был втянут в игру, как веселился, но это время было насколько мимолетным, как и эмоции после него, что моменты моего одиночества растягивались до бесконечности, а время веселья превращалось в какую-то секунду.  Однако я все равно сходил с ума. Словно бы с ними был не я, а кто-то другой, а потом я внезапно очнулся от сна, а тот, кто меня заменял, ушел в другую комнату.  Вы можете себе это вообразить?  Хотя, мало кто, кроме меня, замечал эти внутренние изменения. Разве что мой домовой, проходя мимо, несколько раз меня звал, чтобы вывести из транса, а потом недовольно мотал головой, уходя. Он знал меня слишком хорошо, чтобы верить в происходящее. А я, хоть мне и казалось, что с ними был не я, привязывался к ним.

- Вы странный, - смеялась Нина, плетя венок из цветов, что росли у нас во дворе. – Почему вы носите свою маску и повязку?

- Чтобы не пугать никого своей неписаной красотой,  - саркастично отвечал я.

- Какой вы смешной, прямо как какой-то принц, который хочет жениться на простушке и избегает своих придворных рыцарей, - конечно, дети плохо понимают сарказм.

- Интересно тогда, кто эта простушка? – смеялся Деррек. Он вообще был малым простодушным, редко думал о том, что и кому говорить. Но я тогда об этом мало думал, меня вообще самого тоже интересовал этот вопрос: женюсь ли я на простушке или все-таки на чародейке.

- Не знаю как на счет простушки, а из рыцарей у меня только домовые, да министерство, которые могут помешать моему свободному выбору.

Ах да, свобода – вот что было особенным в Нине. Будучи никому ненужной, она была свободной, а потому как-то необъяснимо счастливой и не по годам мудрой. После моего ответа она как-то по-взрослому нахмурилась и сосредоточилась на венке. А я чувствовал себя так, словно рассек Дерреку бровь и порвал ухо.

- Минестерство, - тихо сказал Деррек, - ты, правда, его так не любишь? Я думал мракоборцы – это самые верные воины министерства, а министерство - крепость волшебного мира.

- Странно, я никогда так не думал… - фыркнул я, и был абсолютно искренен. Я на самом деле никогда так не считал, тем более после смерти моего отца и после не самых веселых семи лет в Дурмстранге.

- Вам нечего любить в этом мире, не так ли? – вдруг сказала Нина. – Вам, наверное, очень-очень тоскливо в этом мире. Вы, наверное, что-то сильно любили и потеряли, а потом разочаровались.

- Да, я недавно потерял свой рассудок, все никак не могу найти. Без него делаю всякие глупости, - не знаю, что тянул меня за язык, но выпад был явно в сторону Нины и Деррека, которые вечно валяли дурака и меня втягивали в свои развлечения.

- Вы просто старый дурак, который так и не научился жить, вот и ходите, строя из себя самого несчастного человека.  Неужели так плохо хотя бы иногда веселиться? Ведь, иначе лучше ведь не жить совсем… правда? Ведь, здорово же, когда вокруг тебя есть люди, которым ты небезразличен. Когда, есть те, кто смотрит на тебя, а не на то, как ты называешься.

Я увидел, что Нина плачет, лишь когда она замолчала. Нет, не так, я видел только застывшие бусинки на ее щеках. В груди все сжалось и я словно упал, но все же сел, как-то неуклюже. Деррек смотрел куда-то в лес, кажется, ее слова заставили и его покоробиться тоже.

Мракоборец. Это не просто волшебник и не человек. Это некое существо, лишенное чувств, человечности и считающее своим смыслом жизни лишь чувство долга перед министерством. Зачем, почему? Только так можно сохранять порядок. И этого достаточно, как причина.

Наверное быть сквибом не менее ужасный рок, в корце концов быть тебе мракоборцем или нет – решать тебе, а сквибом рождаются и сквиба нигде не принимают.

Так прошла неделя.

За эту неделю я выправился. В плане, научился себя слушать, научился следовать своим желаниям и стал себя понимать. Чувство, что у меня раздвоение личности или что-то похуже исчезло. Зато министерство все еще существовало, что сильно подрывало мою только-только наметившуюся гармонию.

Сова залетела в мой кабинет бесцеремонно, как всегда это делают министерские совы. Она скинула на стол конверт с золотой печатью и потребовала оплаты. Я отдал ей восемь кнатов и она недовольно фыркнув вылетела в окно, словно я дал ей слишком мало, мне вообще не жалко, но, по-моему, она бы больше не унесла.

Как всегда министерство играло со мной в злые шутки. В конверте было очередное задание для меня с Дерреком, с новичком, чего они конечно не учли. Или думали, что меня достаточно, для того, чтобы перевесить неопытность напарника. В любом случае вызвали нас в самое пекло. Очередное восстание оборотней. Я отправился в министерство один, не сказав ничего Дерреку. Они с Ниной нашли развлечение в поисках приключений на чердаке. Ну, вообще там было много фамильных реликвий, проклятых вещей, необычных книг и прочего барахла, так что мне можно было не беспокоится, что они заметят мое отсутствие, чердак из займет часок на шесть минимум, я это по себе знаю.

- Какого черта вы отправляете нас в зубы к оборотням?! – нет, кричать я не умел, но мое возмущение, которое никак не отражалось на лице все-таки несколько пугало замминистра, она была женщиной.

- А в-вы б-боитесь оборотней!? – она сказала это с таким глупым удивлением, что мне захотелось открутить ей голову.  – Я слышала, что Хатаке младший, не менее чем старший, обладает удивительным преимуществом перед другими мракоборцами – он не боится марать руки и берется за любые миссии.

- Не стройте из себя дурочку. Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю! – произнес я сквозь зубы.

- Я вас не понимаю, Хатаке.  Если проблема не в этом, тогда в чем? Неужели за все это время ваш напарник недостаточно окреп, чтобы отправится с вами на миссию? Неужто есть причина за него так беспокоиться, м? Ну же, объяснитесь.

- Да, я так считаю.

- В таком случае не стоит вам так беспокоиться. Это его работа и его проблемы. А сейчас нам нужен тот, кто сможет выполнить эту миссию, а вы хорошо знакомы с проблемой с оборотнями.

- Тогда я отправлюсь один.

- Ну, это уж вам решать, однако, я бы не торопилась делать поспешные выводы. Сами подумайте, если вы не доверяете своему напарнику, может нам стоит его перевести? А может вы просто устали и вам лучше отдохнуть. А Деррек с новым напарником отравится на миссию.

Это был идиотский разговор. Я бы даже сказал диктаторство. Если вы скажете, что в действиях замминистра не было логики, тогда я вам возражу. У этого человека, как и у доброй половины министерства просто маниакальная любовь гадить людям, и дальше копать некуда ибо они сами себя никогда на раскапывали.

Я вернулся домой через пару часов с помощью каминной сети. Деррек и Нина все еще копались на чердаке, это было ясно по их смеху, наверное, они нашли альбом с фотографиями.

- Деррек, - окликнул я. Смех через несколько секунд затих, а еще через несколько послышались шаги по лестнице.  Здоровяк Деррек стоял передо мной вместе с Ниной, которая носила сарафаны, что ей находили домовые эльфы из вещей моей бабушки и других маленьких девочек, которые жили некогда в поместье. – Собирайся, что ли…

Такая резкая перемена во мне казалась обоим странной и пугающей. Сказать честно, я и сам был напуган.

- И ты Нина, иди домой, тебя наверняка уже давно родители ищут.

- Никто меня не ищет!  Если бы искали, давно бы сюда пришли!

- Ну, а я не могу нести ответственность за чужого ребенка в свое отсутствие!

Вряд ли кто-нибудь когда-нибудь чувствовал такую вину перед человеком, какую испытывал я перед Ниной. Я ушел собираться, а когда вернулся, Нина уже ушла. Однако боялся я не ответственности, а того, что в поместье могут наведаться псы министерства, а из под их острого нюха и гнусных приемчиков не ускользал никто. Ко мне частенько наведывались они, возвращались с пустыми руками, даже в Гринготсе открывали мои сейфы, но ничего не могли найти. Мне никогда не приходилось что-либо скрывать, ибо вся моя жизнь была отдана служению тухлому министерству. У меня не было ни жены, ни детей, ни домашних питомцев, даже растений. Ничего, что могло бы мешать моей работе, никого, кто мог бы промывать или запудривать мне мозги кроме министерства. Я был под полным контролем министерства, я был верной собакой министерства, у меня был лишь один хозяин – министерство. А меня во мне не было. А теперь представьте, что бы было, если бы они встретили Нину. Уверен, они бы нашли тысячу и одну причину для того, чтобы упечь меня в тюрьму на пожизненный срок. Всегда искали. Я знал слишком много, и видел слишком много страшного. И самое страшное – это даже не задания, на которые меня посылали, и не информация, которую я для них доставал, а их гнилые совести, которых они сами стыдились, и тем самым пожирали себя изнутри и тухли, и тухли, и тухли.

- Я готов! – отозвался Деррек. Все, что изменилось в его ребяческом облике – это черный плащ, во внутренних карманах которого хранилось все самое необходимое и взгляд, такой холодный и уверенный, а еще блестящие глаза, чего у меня никогда не было.

- Тогда идем…

Знаете, что самое страшное в делах с оборотнями? Это то, что оборотней ненавидит министерство, просто за их волчий нрав. А ведь волки единственные, кого никогда не встретишь в цирке. Они никогда не подчинятся. А еще они прямолинейные и не способные прощать. Если ты однажды встал на сторону их врага, то и ты и люди вокруг тебя тоже враги.  А их самый лютый враг – министерство.

Все что от нас с Дерреком требовалось – это выяснить планы оборотней, которые явно готовили очередное восстание. Я миллион раз говорил ему не разговаривать и не помогать оборотням, даже если это ребенок, даже если это женщина, не подходить к ним, даже если твоя совесть не может позволить поступить иначе. Но он споткнулся на ерунде, которая в итоге стоила ему жизни. Пока я организовывал нам лагерь близ оборотневой деревни, Деррек решил сходить к реке за водой. На реке он встретил девушку, которая собирала травы у берега. Было сумеречно, и она не могла бы его разглядеть - он так считал. Девушка споткнулась на камне, который порос мхом, она упала прямо в глубоководную горную реку. Деррек кинулся ее спасать. Благородный поступок, не правда ли? Не важно, на какой ты стороне, но видеть, как на твоих глазах погибает девушка невыносимо. Но это с точки зрения человечности. Мракоборцы, по мнению министерства, псы-волкодавы, а не люди.

Спасенная девушка, конечно, сразу поняла, с кем имеет дело. Полагаю, она знала о мракоборцах больше, чем Деррек.

- Что вы наделали?! – рявкнула она, выжимая свою золотистую длинную волнистую капну волос. Красивая девушка, с большими голубыми глазами, с апельсиновыми веснушками, не тощая, а именно крепкая, как любые деревенские девушки, пышущие здоровьем. Нормальный мужик, понимая, что такое министерство, постарался бы спасти ее от судимости, но нет…

Во-первых, девушка рассказала о нас. Ее звали Линет. Думаю, любой бы поступил также, особенно увидев здоровяка Деррека, который был на стороне магов. Как он ее просил умалчивать наше прибытие, хотя понимал, что виноват, что поступает как настоящий мерзавец и ее заставляет перейти на свою сторону. Он не мог подобрать слов, все метался вокруг нее, а она была неописуемо зла, видимо ее окатили смешанные чувства. Мне пришлось вмешаться.

- Хватит Деррек! Ей ты уже ничем не поможешь, - наша миссия была с треском провалена, не успев начаться.

В министерстве Деррека заставили рассказать всю историю, связанную с нашим провалом. И он рассказал, считая, что в его поступке не было ничего зазорного, что он поступил по чести, но он поступил как ребенок. Во-первых, Линет нашли и обвинили в, вы не поверите, обольстительстве. Я говорил, что любой нормальный мужчина постарался бы вытащить эту ни в чем невиновную девушку из дурацкого положения? Так вот, такой мужчина был в лице Деррека, все остальное министерство уже давно было безгендерным или принадлежал женоподобному, но никак не женскому полу, а я чувствовал себя почти евнухом.  Глупость Деррека была в том, что он и был главной уликой, и живым свидетелем, и стороной обвинителя. Моя же глупость была в том, что я был слишком испорчен опытом и разочарован жизнью, а потому решил постоять в стороне.

Девушку отправили в Азкабан. До сих пор помню ее лицо некого непонимания, перемешанной со злобой и неописуемым страхом перед дементорами. А на лице Деррека застыло удивление, ужасающее удивление, он посмотрел на меня тогда совсем по-другому, будто лучше понимая мои чувства, поступки, отношение к жизни, к министерству.

Мы вернулись в поместье, где нас ждала Нина. Она побежала мне на встречу, так как Деррек пребывал в явном шоке, после которого вообще не видел мир вокруг. На ее лице была некое беспокойство. Она смотрела в мои глаза с таким разочарованием, что до меня и без слов дошло – она все знает. Как оказалось, родители Нины под страхом смерти рассказали оборотням местонахождение моего дома. А заодно не забыли упомянуть за что у них такой на меня зуб.

Я увидел дым за крышей и побежал на задний двор, а Нина побежала за мной. Не знаю, почему после всего услышанного она хотела мне помочь. Деррек остался у входа в поместье, он все еще был потерян, и я не смел, злиться на него за это, даже не смотря на то, что все происходящее было его ошибкой. Он поступал как человек, разве можно на это злиться?

…изо рта шел пар, был Ноябрь, но холодно не было, когда страшно, страх греет тебя изнутри, но ты не должен его показывать. Всегда есть те, кому намного страшнее тебя, и что тогда делать им? 

Она держала меня за руку и, как и любой ребенок, почувствовав страх, сжала мою руку крепче и спросила во второй раз, почему я ношу маску и повязку. Она посмотрела на меня и так всепрощающе улыбнулась, что я был готов поверить в бога в тот момент, чтобы покаяться перед ним и попросить о его милости, чтобы он спас хотя бы ее. Впервые я оцепенел перед лицом смерти, что в тот день приняла вид луны, впервые я не чувствовал почвы под ногами. Я заведомо умирал, тлел в безысходности...

Мою палочку уже сломали. Как? О, это часто бывает, когда не чувствуешь свою вину перед врагом. Мы были окружены оборотнями, которые мстили за Линет. Один из них, видимо ее парень, вызвался меня загрызть. Когда он сказал это, мне показалось, что с девочкой они ничего не сделают. Но Нина просто не могла не встрять. Она кричала им что-то в сердцах, что-то в мою защиту, знаете, когда оборотень пребывает в состоянии волка, он теряет нравственные понятия, для него есть только свои и враги. А Нина была врагом. Я оцепенел, единственное, на что меня хватило – это дернуть Нину за руку, чтобы та спряталась за мной, пока громадный волк за один прыжок преодолел пять метров расстояния между мной и нами, и я закрыл глаза, чувствуя, как вот-вот в меня вонзятся его когти.  Но этого не произошло. Я открыл глаза и увидел, как оборотень вонзает клыки в руку Деррека. Я помню, как успел взять его палочку и произнести несколько заклинаний. Этого хватило, чтобы испугать стаю.

За Дерреком пришли уже на следующий день. Его мучила лихорадка, и Нина сидела радом с ним, болтая свисающими с кровати ногами. Я пытался тянуть время, строил из себя дурачка перед министерством, лишь бы они отстали. Но Деррека ждала камера Азкабана. Почему? Ну, он же оборотень, и он уже непригоден для работы в качестве мракоборца, а знает он слишком много, чтобы позволить так просто отпустить. Я думаю в министерстве думают именно таким образом. А еще они хотят найти мое слабое место, всегда хотели.

- А это кто? – ехидно спросила женщина из управления, указывая на Нину.

- Кузина, - улыбнувшись, ответил я.

- Волшебница?

- По матери кузина. Она человек.

- А где живет? И что делает здесь?

- Здесь она укрепляет свое здоровье, у девочки оно слабое, родители живут в городе, бабушки и дедушки нет. А здесь и от волшебников далеко и обстановка – то, что доктор прописал.

- Вот как, ну думаю, вам ее лучше отправить обратно к родителям, так как к вам у нас есть серьезное дело, да и… хах, учитывая ваши пляски с оборотнями...

- Дайте мне пару дней, - перебил ее я.

- Двенадцать часов.

Люди из министерства забрали Деррека, несмотря на его тяжелое состояние. Я не мог им мешать, хотя бы потому, что рядом была Нина, которую я мог поставить под удар.

Звонок в дверь дома родителей Нины был самым обычным. Да и сами родители казались с виду обычными людьми. Они очень строго смотрели на свою дочь, а со мной и словом не перемолвились. Ни благодарности за то, что следил за ней, пока они на нее плюнули с высокой башни, ни благодарности за то, что привел ее целой и невредимой. Скорее некий укор, мол зачем вообще ее привел к ним. Так я и ушел, без слов. Нина уже не сильно удивлялась моей безмолвности, думаю, в моем молчании она все-таки услышала свое «прощай», и улыбнулась в ответ.  Не знаю, что было с ней потом, надеюсь ей не так плохо живется с ее родителями, как может показаться со стороны, но, в любом случае – это ее жизнь.